Воспоминания детства отрывочные и тяжелые. Да и было ли оно, это детство.
Мне не было еще и 3-х лет, когда в 1937 году арестовали по гнусному доносу отца. Правда, он оказался «крепким орешком» для НКВД, не подписал то, что ему предлагали (несмотря на издевательства), и его отпустили. Матери хватило переживаний, в результате которых моя сестра (1937 года рождения) родилась с пороком сердца. Потом началась война с Польшей, финская компания. Отца естественно призывали на каждую из них.
Не успели пожить мирно, как началась Великая Отечественная. Отца призвали в первый же день. Нас осталось с матерью трое: я, сестра и младший брат (1939г.). Старшего накануне взяла к себе в гости мамина сестра, и мы потом до конца войны не знали, где они, живы ли. С нами был еще дедушка (по отцовской линии), благодаря которому мы и выжили. Когда фронт стал приближаться к нам, дедушка соорудил блиндаж. А поблизости от нашего дома располагалась воинская часть (Застава так все говорили) – с одной стороны, а с другой, мост через западную Двину. Немцы, вероятно, были хорошо осведомлены об этом и начали бомбить заставу и мост. Во время бомбежки одна из бомб разорвалась недалеко от нашего блиндажа, и помню, что нас присыпало землей. Дедушка решил эвакуироваться. А как? Станция от города далеко, да и кому до нас дело в такой панике и суматохе? У нас была корова и телега, хотя лошади не было. Дед запряг корову, посадил нас, и мы поехали. Сейчас это кажется смешно, а тогда это было трагично, хотя мы, дети, испытывали только страх и ничего не понимали. Но далеко уехать нам не пришлось, лишь до деревни, где жили наши родственники. Немцы же двигались очень быстро, заняли наш городок и деревни. Пришлось возвращаться обратно.
…И началась жизнь в оккупированной зоне, полная страха. Над нами постоянно пролетали самолеты, виднелись отблески больших пожаров, начались расстрелы. Наш дом в то время был на окраине города, совсем рядом росли сосны, был лес. Нашлись, конечно, предатели, доносили на партийных, советских работников, даже расстреливали их не немцы, а полицаи. Одно из мест расстрела было недалеко от нас, и я однажды даже была свидетелем этого акта, до сих пор передо мной эта страшная картина.
… Была открыта начальная школа ( или семилетка – не помню), детей переписали, и меня отправили в первый класс. Дисциплина бала строгая.
Директор школы ходила с плеткой, за провинность ставили в угол, даже на колени. Я сама это испытала. Иногда помещение школы нужно было полицаям, тогда нас распускали на «каникулы». Однажды пошел слух, что некрещеных детей будут расстреливать, тогда мать отвела нас в костел (церковь была закрыта), где нас окрестили.
…Иногда распускали слух, что семьи тех, у кого муж (отец) воюют на фронте с немцами, будут расстреляны. И мать переживала, не спала ночами. Чем мы питались не помню. Видимо, благодаря тому, что был огород, какая-то живность, хотя немцы у многих забирали продукты («Матка – давай кура, яйца» - это они выучили). Мы не умерли с голоду в войну и в первые послевоенные годы благодаря дедушке. Он где то раздобыл в начале войны отбившуюся лошадь, пахал огород. Сеяли рожь, пшеницу. У нас дом был на две половины, одна из них не жилая. Так вот там, помню, как мама цепью околачивала колосья. Еще были жернова (видимо, дореволюционные, до сих пор они сохранились), на которых мы мололи зерно. Даже мне приходилось молоть, хотя жернова были очень тяжелые.
Вот так и жили. Слава Богу, остались живы. В июле 1944 года нас освободили (опять бомбежка, пальба, самолеты – сплошной гул) В 1945 году вернулся отец, переживший плен, побег (через всю Европу). После войны тоже в первые годы было тяжело: холодно, голодно, одеты и обуты были как попало, Не умерли благодаря корове, держали поросенка, кур, был небольшой огород.