Мне было 10 лет, когда началась война. Услышав по радио об объявлении войны, я побежала по улицам и кричала: «Война началась!». К вечеру около нашего дома собрались почти все жители деревни. Дело в том, что у нас радио было не черная тарелка, а так называемый «динамик», который отличался хорошим качеством звука и регулированием громкости. На другой день у нашего же дома на вынесенном из дома столе шла запись уходивших на фронт. Я запомнила фамилию юноши Толи Буторина, который сказал, обращаясь ко мне: «Расти, красавица, вернусь моей невестой будешь». Но Толя не вернулся.
Отца мобилизовали на военный завод, и все заботы по дому, хозяйству легли на плечи мамы и меня. Вспоминается многое, но почему-то больше хорошего: жизнь коллективом, плечом к плечу, со строгой дисциплиной, в холоде, голоде, но с твердой верой в победу.
Начальная школа, где я училась и средняя, где проходили все наши торжественные сборы и праздники, находились в рабочем поселке Верхняя Синячиха, отделенным от нас только мостом через пруд. вязала носки и варежки для фронта, а также кофту или шаль (за такую вещь можно было получить 400-500 г крупы, это же сколько похлебок, если класть только по ложке!). Я расчесывала маме волосы, из-под гребенки летели искры к восторгу двухлетней сестренки. Мама что-нибудь рассказывала, на время забывали о голоде…
Колхозникам не выдавали ни зерна, ни муки. Я видела хлеб только в школе. Нам выдавали пол-ломтя черного хлеба, посыпанного сахаром. Как потом напомнила мне мама, я приносила часто этот ломоть сестренкам. Последние годы войны мы учились в три смены, вероятно, из-за недостатка топлива. Средняя школа была от нас далеко, возвращались с третьей смены в кромешной тьме и в дождливые дни буквально по пояс в грязи. Но, помню, все равно заливисто смеялись, когда кто-то очередной попадал в глубокую колею дороги, и мы все дружно его вытаскивали. В такое противное слякотное холодное время мама ежедневно подтапливала баню (разбирала сарай), все простирывала. За ночь вся одежда и обувь просыхали, можно было снова идти в сухом и чистом. Носить уже было нечего. Мама все перешила, что могла. Я ходила в школу в маминых «Ленинградских скороходах» (ботинки с высокой шнуровкой на каблуке) на 3-4 размера больше размера моей ноги. Носки торчали вверх, это невольно вызывало смех у окружающих, но я упорно ходила в любимую школу.
Какое-то время у нас, школьников, не было не только цветных карандашей, но даже чернил. Чернилами писали только в школе, дома разводили сажу. Такими чернилами мы переписывали стихи Симонова, Суркова, Твардовского и др. на старых книгах между строчками. Одна девочка переписывала стихи и песни между строк «Капитала».
А похоронки все шли. Однажды мы возвращались с пионерского слета из г. Алапаевска, куда были приглашены лучшие ученики школы и дети фронтовиков. Моя подружка, соседка Рая Погудина, была награждена на слете новенькими, блестящими по росту! ботинками. Радости не было предела! А дома ее ждала похоронка на отца.
Мы плакали от горя вместе с эвакуированными детьми, когда оставляли их город (у нас в основном были семьи из Днепропетровска), плакали от радости, когда его освобождали.
Трудными были и первые годы после войны.
В ладно пригнанной мамиными руками телогрейке, в берете из пуха наших домашних кроликов и в щегольских сапожках, сшитых умелым мастером из папиного довоенного портфеля, я поехала в г. Свердловск и поступила в Уральский госуниверситет
Школа нас учила, воспитывала, объединяла. Мы готовы были пропадать там до полусуток, если бы не груз домашней работы.
Мама работала в колхозе, вела хозяйство, были еще две малолетние сестренки. Я не могу и сегодня представить, как мы с мамой справлялись с навалившимся на нас грузом мама работала, не пропустив ни одного дня, детского сада не было, хозяйство, огород. Я могла ночевать одна с сестрами, когда мама работала в ночную смену.
В школе мы, голодные, не ныли, не падали духом. Отплясывали в красивых украинских блузках, привезенных эвакуированными девочками, гопак, крыжачок, лезгинку. Играли пьесы. Я лично играла и Зою Космодемьянскую, и Сашу Чекалина. Клеймили предателей, изображали «глупых» и жестоких фрицев.
Школа перешла на военный лад. Совет пионерского отряда, дружины стал называться штабом отряда, дружины. У нас был отряд им. маршала Конева. Вели дневник, записывали планы мероприятий, их выполнение. Направляли и поддерживали наши начинания пионервожатые, комсомольцы. В 3-м классе начальником штаба отряда была эвакуированная девочка Люба Малахова, но она уехала с семьей из поселка, и начальником штаба назначили меня.
Мы трудились вовсю: зимой собирали золу по домам и свозили ее на санках к полям; собирали хворост в лесу и подвозили к школе или к дому одиноких стариков, - одним словом, сновали с санками, как муравьи. Писали письма на фронт, вышивали кисеты с надписями «Самому храброму!», « Ждем с победой!» и др. Летом трудились в колхозе на прополке овощей, уборке картофеля, подгребали сено за волокушами, собирали колоски. В самое тяжелое время ходили по домам, собирали по картофелине, луковице, морковке с дома и несли голодающим детям фронтовиков. В такое время я видела опухших от голода детей. В 5-м классе наш отряд был признан лучшим, мы получили переходящее Красное знамя. Я опускалась на колено и целовала краешек знамени, было очень торжественно.
Но для нас самыми радостными были новогодние праздники. В это время приезжали студенты, они выступали с зажигательными речами, читали стихи. Помню, как очень артистичный Валерий Балабанов, студент политехнического института, читал: «Был у майора Деева товарищ - майор Петров…»
Эмоции захлестывали нас до слез
Дома между хлопотами была рядышком милая, добрая мама, которая тоже не падала духом. Помню, какое-то время не было ни электричества, ни керосина, уроки учила перед буржуйкой. вечера мы все забирались на теплую русскую печь. Мама наощупь Мама наощупь вязала носки и варежки для фронта, а также кофту или шаль (за такую вещь можно было получить 400-500 г крупы, это же сколько похлебок, если класть только по ложке!). Я расчесывала маме волосы, из-под гребенки летели искры к восторгу двухлетней сестренки. Мама что-нибудь рассказывала, на время забывали о голоде…
Колхозникам не выдавали ни зерна, ни муки. Я видела хлеб только в школе. Нам выдавали пол-ломтя черного хлеба, посыпанного сахаром. Как потом напомнила мне мама, я приносила часто этот ломоть сестренкам. Последние годы войны мы учились в три смены, вероятно, из-за недостатка топлива. Средняя школа была от нас далеко, возвращались с третьей смены в кромешной тьме и в дождливые дни буквально по пояс в грязи. Но, помню, все равно заливисто смеялись, когда кто-то очередной попадал в глубокую колею дороги, и мы все дружно его вытаскивали. В такое противное слякотное холодное время мама ежедневно подтапливала баню (разбирала сарай), все простирывала. За ночь вся одежда и обувь просыхали, можно было снова идти в сухом и чистом. Носить уже было нечего. Мама все перешила, что могла. Я ходила в школу в маминых «Ленинградских скороходах» (ботинки с высокой шнуровкой на каблуке) на 3-4 размера больше размера моей ноги. Носки торчали вверх, это невольно вызывало смех у окружающих, но я упорно ходила в любимую школу.
Я была маленькой ростом до 7-го класса, во время уроков военного дела военрук подсаживал меня на табурет, ружье я не могла удержать в руках, поэтому его размещали на рояле, и я целилась. Классы были переполнены. Во время учебы в 5 и 6 классах я на линейках стояла где-то 3-я или 4-я с заднего края. Помню, как однажды по команде «кругом» наш хвост оторвался и пустился бежать (подумали «бегом!»), - забежали за зарод сена на школьном дворе и, стуча зубами от страха (нарушили команду, а если бы на фронте!), плакали от холода, пока нас не вывел под общий смех военрук из-за зарода.
Какое-то время у нас, школьников, не было не только цветных карандашей, но даже чернил. Чернилами писали только в школе, дома разводили сажу. Такими чернилами мы переписывали стихи Симонова, Суркова, Твардовского и др. на старых книгах между строчками. Одна девочка переписывала стихи и песни между строк «Капитала».
А похоронки все шли. Однажды мы возвращались с пионерского слета из г. Алапаевска, куда были приглашены лучшие ученики школы и дети фронтовиков. Моя подружка, соседка Рая Погудина, была награждена на слете новенькими, блестящими –по росту! – ботинками. Радости не было предела! А дома ее ждала похоронка на отца.
Мы плакали от горя вместе с эвакуированными детьми, когда оставляли их город (у нас в основном были семьи из Днепропетровска), плакали от радости, когда его освобождали.
Трудными были и первые годы после войны. Из трех полных седьмых классов нашей средней школы дошли до 10 класса только пятеро: три девушки, в том числе и я, и два юноши.
В ладно пригнанной мамиными руками телогрейке, в берете из пуха наших домашних кроликов и в щегольских сапожках, сшитых умелым мастером из папиного довоенного портфеля, я поехала в г. Свердловск и поступила в Уральский госуниверситет.