К началу войны мне было 12 лет. Мы жили в большом селе Воронцово-Александровском в Ставропольском крае. Я хорошо помню тот злополучный день 22 июня 1941 г., когда по радио мы услышали о том, что началась война. Это был прекрасный воскресный, солнечный день. Отец мой с утра куда-то уходил и вскоре вернулся расстроенный и тут же поведал маме  «война»!

Нам, детям, еще не совсем было ясно, что нас ждет. Но хорошего мы ничего не ждали, потому что и довоенные годы нас не очень баловали. Из предвоенных лет более-менее благополучными были лишь 1935-1938 гг. Но уже в 1939 году как-то сразу вдруг стало хуже  снабжение промышленными товарами практически прекратилось, хлеба стало меньше.

Для иллюстрации приведу такой пример: мать полдня с боем выстояла длинную очередь в сельмаге, чтобы купить три большие географические карты с тканевой подложкой. Мы их потом размачивали, и из ткани мать сшила мне и брату по рубашке. Об одежде и обуви пришлось вообще забыть. Мать работала в системе Сельпо, отец работал бухгалтером на Пивном заводе.

Отца мобилизовали на фронт в начале августа 1941 г. До сих пор у меня в ушах стоит стон и крик, которыми провожали жены и сестры своих мужей и братьев. Наша мама не кричала. Она просто тихо плакала и обещала отцу, что сохранит нас, пока он будет на фронте. Она ведь не была нам родной. Наша родная мама умерла почти сразу после моего рождения в декабре 1929 года, и отец женился во второй раз, имея на руках трех маленьких сыновей. Не будучи нам родной, она полностью заменила нам родную мать.

Моего отца с тысячами таких, как он, направили на краткосрочную подготовку в г. Ставрополь, где он пробыл около 2,5 месяцев. В начале октября 1941 г., их, наскоро сформированную часть, перебросили из г. Ставрополя под г. Ростов. Их сформировали настолько скоропалительно, что в их взводе одна винтовка приходилась на трех бойцов. У тех, кому она не досталась, были деревянные макеты. Отцы-командиры, когда их спрашивали, чем же воевать? Отвечали: «убьют товарища  возьмешь его винтовку». То есть их посылали на заведомое уничтожение.

Большинство их были убиты или ранены в первом же бою, оставшиеся попали к немцам в плен, в том числе и мой отец. От него мы узнали, что его и тысячи таких же, как он, бедолаг, немцы перебрасывали из концлагеря в концлагерь, пока он не попал в г. Здолбуново на Западной Украине. Здесь немцы заставили его работать на обувной фабрике (отец до войны, кроме своей бухгалтерской специальности, был хорошим сапожником-модельером). Благодаря этому трудоустройству он остался жить.

Я, мама и мой брат Анатолий остались в г. Воронцово-Александровском. Я учился в 4-м классе, Анатолий  в 10-м. В силу моей тщедушности и малорослости (сказался голод 1933 года), меня отправили в школу 9-летним, а он учился с 7-летнего возраста.

Летом 1942 года немцы начали сильное наступление для завоевания Кавказа и уже к июлю 1942 г. бои начались под Минеральными Водами. Начались разговоры о том, чтобы эвакуироваться. Мы с мамой стали готовиться к отъезду. 2 августа 1942 г., в полдень, в селе начался бой. Мы спрятались в подвале нашего дома. Бой длился около 3-х часов. Немцы зашли в село.

Начался период немецкой оккупации. Он длился до 10 января 1943 года. Немцы. Они оказались весьма разнокачественными. В целом, их объединяло одно  это были солдаты побеждающей армии. Это отражалось на их поведении. Первое время, около недели, они вели себя тихо, то есть не шастали по селу, но пребывали в местах их скоплений, орали песни, не более того. Затем пошли по селу группами или на мотоциклах в поисках, как это писалось и в наших книжках: «Матка, давай курку, масло, яйка». Но особой развязности в этом никто у них не видел. Грабежей не было. Наша семья от прихода немцев особенных потерь не понесла. Возможно, определенное значение возымело то, что мой брат стал нашим домашним переводчиком, он учился только на пятерки и потому хорошо усвоил уроки немецкого языка.

Существенное значение имело и то, что наша мама была отменной чистюлей, поэтому к нам на постой ставили не солдат, а офицеров, это были люди покультурней, и, большей частью, интеллигентные. Большинство, конечно, были к нам равнодушны, кое-кто вел себя и по-хамски, но были также вполне приличные люди, стремившиеся нам чем-то помочь. Мать устроили в бригаду по обработке битой птицы, которую ощипывали, потрошили и упаковывали для отправки в Германию. Нам же доставались ведра потрохов. Мое дело было дома их обрабатывать, сортировать на желудки, печень, жир.

Меня устроили в пятый класс частной школы. Ею стал владеть бывший директор нашей довоенной школы, ему платили 50 марок в месяц. Так проходили дни в оккупации. Наблюдал я случаи подлости и предательства, в основном со стороны наших соседей, которые стали доносить друг на друга. Видел я, как арестовывали на нашей улице евреев, которых немцы всех выловили и расстреляли за селом.

Осенью немцы развернули пропаганду на отъезд молодежи, начиная с 16 лет, на работы в Германию. Сначала речь шла о добровольном отъезде. Были ли такие «добровольцы», я не знаю. Но наши постояльцы, офицеры и их денщики, солдаты, стали нам говорить: «Не слушайте эту чушь! Это - пропаганда! В Германии гибнут тысячи таких, как вы». Я был мал, а мобилизации подлежал Анатолий. Немцы ему прямо сказали: «Если есть возможность, беги куда угодно. Сегодня приглашают добровольно, завтра погонят под автоматом!».На всякий случай офицер, оберлейтенант, и его денщик Хайнс Бретшнайдер, написали рекомендательные письма своим семьям на тот случай, если Анатолия все же увезут в Германию, «Будет так, - обратись к любому коменданту, и тебя направят в наши семьи. Там ты выживешь. Ты язык знаешь, сохранишься», но воспользоваться этими письмами ему не пришлось. Мать отправила Анатолия в лес в 15 км от села к знакомым лесникам, у которых он прожил до конца оккупации.

Как это ни странно, самые тяжелые времена для нас наступили после оккупации. С приходом наших в январе 1943 года возобновились карточная система. Хлеба стало очень мало. Мало того, что немцы разграбили все окружающие колхозы, с них стали требовать сверхплановые поставки, о чем мы подписывали в 1944 и в 1945 гг. особые письма товарищу Сталину… Есть стало нечего. Питались в основном жмыхом льняным или подсолнечным, из которого мать приноровилась делать лепешки. Выручали куры и огород.

Занятия в школе возобновились, но школа не отапливалась. До 1948 г. мы в классе никогда не снимали пальто и шапки. Анатолий осенью 1943 г. поступил в Грозненский нефтяной институт. В сентябре 1944 г. его отправили на фронт, и он воевал до конца войны.

В мае 1945 г. наступил День Победы. Я хорошо помню этот день. Все радовались и веселились.  Это Победа вызывает у меня искреннее удивление, когда я размышляю о тех днях. Я помню, как мы жили впроголодь, были почти голыми и босыми в предвоенные годы, - какими сытыми и холеными были немецкие солдаты и офицеры, оккупировавшие наше село. Я видел, как запрягали быков в орудия и пушки курсанты Ростовского артиллерийского училища, чтобы угнать их при отступлении и видел вереницы танков и другой военной техники, которые прогонялись наступающими немецкими частями через наше село. Диву даешься, как это удалось свернуть шею такому оснащенному и подготовленному врагу!

Отец дал о себе знать в конце апреля 1945 г., его освободили из плена в марте того же года и сразу же бросили в штрафной батальон  «искупить перед Родиной свою вину за то, что мотался по немецким концлагерям в плену четыре года». В первом же бою попал под снайперскую пулю, «искупил свою вину перед Родиной своей пролитой кровью» и попал в госпиталь, где его вылечили и, узнав, что он мастер-сапожник, включили в штат госпиталя. Он стал всех обшивать модной обувью.

Он пришел домой 19 сентября 1945 г. после демобилизации и, когда госпитальное начальство соблаговолило его отпустить. В октябре того же года демобилизовался Анатолий. Я же продолжал учиться в школе, которую окончил и поступил в Ленинградский Университет.